?

Log in

July 2017

S M T W T F S
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
3031     

Tags

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com

Previous 10

Jul. 9th, 2017

Глазунов и мы

Про Глазунова я узнала в студенческие годы, узнала сразу в контексте борьбы с ним - не политической, но высокохудожественной. Студентозы Академии топырили пальцы и со звериной ненавистью юности ниспровергали Илью Сергеича на каждом углу, где хоть-кто вякал в его защиту - а таких было, конечно же, большинство. И это было замечательно - что некое большинство вообще знало про Глазунова, что оно имело какое-то мнение, что какой-то простохудожник был темой для обсуждения на всех уровнях. Но что лить слезы по зеленой траве и по значимости культуры в советское время? Проще их сразу лить по всей юности сразу. Юности, где юные мы пробивались сквозь безумные толпы на обсуждение глазуновской выставки, чтобы выкрикнуть с трибуны - "Да он не умеет рисовать! Посмотрите на эту руку - откуда она растет?!" и быть увезенными в черном воронке (трудно в такое теперь поверить, но фигуранты тех эпизодов читают этот пост). Мы, юные, распространяли в этих безумных очередях распечатку статья Чегодаевой про китч в работах Глазунова, а до этого и слова китч-то никто не знал. Нам хотели навалять разъяренные тетки и меньше - дядьки. Но мы несли свет подлинного искусства, мы бунтовали против пошлости, еще не зная, что такое настоящая пошлость.

А против чего,на самом деле мы  бунтовали? Против использования дешевых приемов, которых Глазунов не стеснялся - огромных глаз, кокошников, простеньких ярких небес, зеленых березок. Против гладкости и лакировки - как поверхности, так и действительности. Против портретов элит, правда, элиты тогда как-то по-другому назывались. Против нарядной упрощенки. Нас просто выворачивало от презрения и ненависти вот к этому всему.

"А мне Глазунов нравится!" сообщали мне на каждом шагу другие, не студенты АХ. Сейчас я существенно продвинулась в своей терпеливости к чужим мнениям об искусстве, а тогда - еще не существенно. Лезла в драку, вцеплялась в глотку, тыкала носом. А дома у нас лежал дефицит дефицитов - альбом Глазунова,и еще одна штука - практически, подпольная, - черно-белая фотография громадины "Мистерия ХХ века". О, как было интересно нашим гостям! Сколько времени проведено за анализом фотки, кто там есть, кто рядом с кем, кто большой, кто маленький, кто высоко, кто низко! Кстати, Сталин в кровавом гробу не особо тогда кого шокировал - тогда вам не сейчас, все знали про его подвиги и спокойно к этому знанию относились.  Но картину с выставки велели снять и чуть не закрыли (или может даже и закрыли) всю выставку - и, как я сейчас понимаю, вовсе не из-за политической составляющей и не из-за Гитлера с Мао, и даже не из-за религионзных всяких вещей, и не из-за Распутина - а из-за общей поп-артовской наглости, совершенно чуждой тогда нашему искусству.

Альбом истрепался, фотка лежит в архивах. Место в застольных беседах Глазунов уступил Шилову - и академисты восклицали, да по сравнению с ЭТИМ даже Глазунов - художник! Тут полагалось добавлять - "Кстати, глазуновские иллюстрации  Достоевского очень даже ничего!".
А потом всем стало наплевать и на художников, и вообще на все, кроме еды и политики.

Стоило ли тогда ломать копья? И ломали бы мы их, зная, что произойдет с искусством через пару десятков лет? Бессмысленный вопрос- конечно, ломали бы, это ж юность, это ж принципы. А сейчас я, зрелая и умудренная, говорю - да, это был художник, настоящий художник, талант и трудяга. Предвосхитил наше время, ориентировался на потребителя, на эффект, на иностранцев - ну и что? Кто сейчас этого не делает, если может? Сейчас, когда искусство привлекает к себе внимание только откровенной гей-порнографией, время споров о Глазунове кажется какой-то невозможной идиллией, которая, уж конечно, больше не повторится.

И пара слов о нем, как о человеке - человек он был, говорят, добрый и щедрый, в самом прямом смысле. Говорят, ято никто, просящий у него помощи, не получал отказа. Очень верующий был Илья Сергеевич, и жил в гармонии и в соответствии со своей верой, по которой рука дающего никогда не должна оскудевать.

Светлая память и земля пухом.

Jul. 8th, 2017

Динь-динь

Летом все чувства обостряются, а особенно - мое светлое чувство к тем, у кого нет денег на велосипедный звонок. Или деньги есть, но есть и принципы - звонок на велик не ставить.. А еще есть те, у которых и деньги есть, и принципов нету, а звонком не пользуются, хоть убей. Вот, может, так и сделать? Всех незвонящих убить с улыбкой доброй? Или, наоборот, каждому, кто бесшумно пролетает мимо тебя в миллиметре, дарить в спину по звонку? На что они рассчитывают, эти граждане?  Понятно, на что - на свое гениальное мастерство. Они уверены, что на любой узенькой тропинке они объедут тебя, пешего или конного, не задев, не переехав и сами не слетев в канаву. Эти уроды (ой) уверены, что метнувшийся в сторону ребенок, собака или вильнувшая рулем я - для них никакая не неожиданность, уж они-то да-то, они же нутром чуют движение, особенно, когда в наушниках. Бесят несказанно! Сама-то я прямо  неприлично сказать, сколько кручу педали, кручу с тех времен, когда звонки были у всех педальных, велик без звонка был нонсенсом. И я тоже типа уверена в своей офигенной реакции. Но, черт, я не хочу быть ханжой, но разве это не элементарно - позвонить в спину впереди идущего - вот, мол, еду я, не мечитесь, не пугайтесь, держите детей за руку? Я мало того, что звоню, еще и благодарю, когда уступают дорогу - собственно, для автомобилистов все это обычные правила жизни, а вот для велосипедистов - ни-фи-га! Это как собачники без поводков, у которых "собачка не кусается". Но в таких собачников все кидаются камнями, а в велосипедистов без звонка - не знаю, не знаю...

Короче, примите, мой гнев. И, плиз, не пишите радостно "а вот у меня как раз нет звонка, но я прекрасно обхожусь без него, ибо мастер", а то поколочу!!!

Jul. 2nd, 2017

...

Вор, совершивший за два года 5 краж в поселке Комарово, и про которого я тут писала с тэгом "воры",  осужден на 3 года. Общая сумма похищенного оценивается в 100 тысяч рублей. У всех, кому я это рассказываю, становится грустный вид. И правда, как-то горестно.

Jul. 1st, 2017

Носочковое

Мир в шоке - высокой модой одобрено скандальное сочетание носков с туфлями и, о ужас, с босоножками. Остромодный трюк, заявка на смелость, пик актуальности - вот что такое сейчас носочки не под кроссовки. Это всё, конечно, очень смешно.

Носочки с туфлями и вообще, с чем придется носили с момента их массового появления на свет.  Никто и никогда в советские годы даже и думать не думал, что носочки с туфлями - это моветон. Носочки были до революции, после революции, и далее везде. Носочки надевали детям - желательно, белые, желательно, хлопковые, и их надо было еще достать! - Затем носочки носили школьницы (помню остромодное сочетание - черные колготки, сверху светлые шерстяные носки, и все это всунуто в джинсовые сабо), девушки и дамы. У носочков были свои пики моды, как в 50-е - 60-е, но, простите, в 70-е и начале 80-х мы их еще вовсю носили, и я даже помню точный год, когда они стали казаться чем-то прошлым - 1982, я- первокурсница передовой во всем, кроме моды, Академии Художеств, я встречаю бывшую одноклассницу, и она, понтуясь, говорит мне - видела я ваших художниц, они даже не знают, что белые носки - уже вчерашний день!  Обратите внимание - всего-навсего "вчерашний день"! Так что никакой аксиоматичностью от анафемы носкамсбосоножками даже не пахнет.

И эта анафема долгое время, то есть весь 20-й век, отсутствовала полностью. Открытие, что босоножки носят на босу ногу, носило индивидуальный и, в основном, филологический характер. Повиноваться предназначению босоножек никто и не думал. Но в жизнь перестроечных женщин вошли модные журналы и правила как надо жить. Правила изучали жадно - а как еще стать приличными европейцами?

Кто и когда сказал, что носки под босоножки - это нонсенс? Я не знаю, но всем это очень понравилось. Все задрали носы и стали думать, что они леди - какая же леди в носках, у леди только тонкая нога в капроне и острая туфля на ее конце. Мужчин, конечно, это мало касалось. Убийственные взгляды женщин, начитавшихся журналов, не мешало мужчинам надевать длинные носки под сандальки. И тогда женщины объявили таких мужчин в носках быдлом и отстоем, потому что небыдло всегда реагирует на женские убийственные взгляды.

Меня никогда не трогали ни мужчины в носках под босоножки, ни женщины, и даже на встречу с Путиным (не волнуйтесь, коллективную) я пошла в теплых пушистых носках под лаковые босоножки - и чо? Путин даже не заметил мое наплевательство на дресс-код. А сейчас все вопят - как смело! как остросюжетно! А ведь это не мода на носки пришла, это ушло дурацкое правило! Как ушли жесточайшие установки прошлого - не носить клетчатую юбку с цветочной блузкой, не надевать желтое с зеленым (спасибо Чехову за несчастную заклейменную "яичницу с луком"), не сочетать то с этим, а это с тем.

Я вижу, как читая это, многие мои леди морщат носы и восклицают "Никогда!" Они никогда не носили носки под босоножки, даже в детсадике. И никогда не будут носить. Их неприятие, продиктованное обществом, перешло на физиологический уровень. И вообще, они леди. В кольцах узкая нога, не в носках.

Но настоящая леди, как известно, видна сквозь носки, так что рекомендую не париться, а парить на модной волне, пользуясь случаем и носочной амнистией :)

Jun. 30th, 2017

...

В сериале "Во все тяжкие" матерейший уголовнище говорит с ненавистью и презрением про "новое поколение" - "Когда вижу велосипедиста в шлеме, сразу хочется отметелить".
Реплики такого рода я постоянно встречаю в нашей жизни и в нашем кино, и разница лишь в том, что в Америке эти слова вложили в рот человеческого отребья, а у нас это довольно обычная форма проявления консерватизма обычных людей - что в кино, что в жизни. В этом, собственно, и есть небольшая разница в скорости развития их и нас.

Jun. 29th, 2017

Великого оптимизма пост

Я ужасно восхищаюсь людьми. Правда. Они все - верующие. Все до единого они верят в неизменность настоящего. Нет, они, конечно, допускают какие-то корректировки будущего, допускают в пределах одного поколения примерно. Или, наоборот, сигают мысленно вперед лет на 300 - ведь там так легко допустить что угодно - телепортацию, общее вымирание, улёт человечества на френдли-планету, вечную жизнь и двадцать пять измерений. Человек радостно машет рукой, восклицая - да черт знает, что тогда будет! Да мне-то уж все равно будет! - и сам восхищается собственной широте и собственной здравости взглядов. Милый, милый человек, думающий о далеком!

О будущем примерно еще пары поколений думают почти все, кто считает себя думающим, а значит, существующим. И как представляют себе грядущий мир эти думающие? Чуть лучше, чем сейчас - об этом мечтают светлые человечки с их раздельным мусором и веганством. Европа, мыслят они, расползется по всем континентам, люди осознают, пустыни зацветут, ну если не все люди и не все пустыни, то хоть кусочки их - и так будет вечно. Лишь бы не было войны, а ее не допустят светлые человечки.

Те, кто считают себя адептами здравого смысла, смеются над светлыми. Они тоже мыслят глобально и видят "все как есть" - миграцию, гонку вооружений, "деньги решают все" и прочие мрачности. Этими я тоже восхищаюсь. Они забетонированы от плохих мыслей покруче светлоголовых. Их уверенность в своем ясном взоре на среднее качество мироустройства защищает их мозги от вскипания - они никогда не ждут ничего хорошего от Вселенной. Будущее им представляется чуть хуже, чем сейчас, а в лучшем случае - таким же. К войне они морально готовы.

Человеку, погруженному в борьбу за клиентов, жилплощадь и любовь, не до тектонических сдвигов, происходящих прямо здесь и сейчас. Светлые, правда, беспокоятся о дельфинах и подснежниках, а здравые - о целостности границ и вооружении, но Вселенной - тьфу и на подснежники, и на то, наш ли Крым.

У нас меняется климат, что бы там про него ни говорили политики. У нас двигаются тектонические плиты. У нас миллионы голодающих - и это все у нас, ну, на планете на нашей. Конечно, про это невозможно думать постоянно - и чем кончится даже уже для нашего поколения климатическое переустройство, и что мы будем есть, когда все перестанет расти, и куда мы спрячемся от землетрясений, наводнений и от доведенных до голодного отчаяния народов. И атомная война на фоне всего этого - очень легкий ветерок, просто один из факторов, влияющих на переселение народов и голод.

Я не очень понимаю людей, не въезжающих, что мы живем в реальном золотом веке, а что касается соотечественников, европейцев и американцев - еще и в оазисе. Золотой век, общая Эллада, краткое мгновенье мира и благополучия. Я реально дико восхищаюсь теми, кто знает наверняка, что впереди - страшные войны, и не какие-нить там атомные, а старинные, с вырезанными глотками у целых городов, что впереди голод, тьмы и тьмы инородцев, рыскающих по улицам в поисках пожрать, смытые океаном города и добиваемые всякой чумой жалкие остатки нас, - знает и все равно радуется жизни, образовывает детей, покупает шмотки и изучает икэбану. Всё мужество человечества заключено в этих людях. А те, кто думает, что все это смешная фигня из страшных фильмов, пугалки и история, - ну, их наивность их защищает, но и удивление будет слишком уж травматичным, поэтому я им, скорее, сочувствую.

А почему этот пост - великого оптимизма? Потому что именно так выглядит мой великий оптимизм. Аминь.

Jun. 22nd, 2017

Нерецензия на нелюбовь

Мне так не хотелось писать свои впечатления от звягиновской нелюбви, что я даже вдарилась во все тяжкие, который мне преподнесли как сериал всех времен и народов. И в результате все смешалось в моем киновосприятии, все прям скрестилось, как конь и трепетная лань в одном флаконе.  И теперь я мучительно отскребаю Звягинцева от стен городка Альбукерке, потому что так я обещала общественности - отскрести и высказаться.

Сразу скажу - фильм Звягинцева - цельная и достаточно прекрасная штука кино, и то, что вначале я назвала эту штуку бездарной, ничего не меняет. Я, как и подавляющее большинство тронутых русской культурой человеков, под талантом подразумеваю брызжущий солнечный дар, моцартовское начало, пушкинскую гениальную легкость пера и прочих инструментов. Талант - это подарок, Божий дар, который нельзя зарывать, а надо опять же дарить людям. Тяжелая поступь таланта европейской закваски - типа Бальзака - нам понятна, но понятна головой, не сердцем. Трудная, вымученная, выстраданная вещь не близка тонкой русской душе. Тут было бы уместно вспомнить Брюллова и Александра Иванова, с его абсолютно гениальной картиной, но разве ёкает что-то у кого-то при взгляде на "Явление Христа"? Разве что только у искусствоведов.

И тут мы плавно переходим к ёканию. Художественное произведение без ёкания для русского человека - звук пустой. Где ёкает - там, значит, и талант, где цепляет - там и хорошо, Левитан - о да, это талантище! Шишкина любить как-то странно даже. Мало лиризма. Вся русская литература построена на лирическом начале, так или иначе. И на нем же выстроена в сто раз более суггестивная машина советского кино, которая вся работала на вызывании чувств, на лирике, на любви к чему-нибудь. Наш зритель, вечно со слезами на глазах, сильно развратился от этих слез. Ему обязательно надо любить и сочувствовать, он привык к катарсису как к героину.

Так называемое интеллектуальное кино, естественно, имеет свою аудиторию, крошечную, как и во всем мире. Всякие артхаусы получают премии и вызывают чей-то восторг. Но стоит такому фильму выйти на массовую аудиторию - да все только плюнут и дальше пойдут, ибо "не цепляет", не заплачешь и даже не поржешь. А воспринимать кино как произведение искусства, как, скажем, "Лес" Шишкина, у которого никто не плачет и не ржет,, наша аудитория никак не в состоянии - а для чего тогда кино, кроме как за нервы подергать и "стать капельку лучше"?

И тут фильм Звягинцева преподносит сюрприз-обманку в виде сюжета, уже известного всем, и априори цепляющего за нервы даже в двухсложном пересказе. Мальчик исчез, мальчик плачет, мальчика ищут, труп мальчика - ну как тут не увидеть главную русскую линию на слезовышибание? Каждый мнит себя в душе Алешей Карамазовым с его "Расстрелять!", и каждый знает, что его-то нравственное чувство не подведет в нужный момент.

Слёзный сюжет есть, но фильм, конечно, снят совершенно вне русской вотэтойвот традиции. И это всех жесточайше оскорбило. В фильме нет сочувствия и любви ни к кому - а зритель ищет, ищет, за кого бы зацепиться, над кем очистительно взрыднуть. А находит только холодный, как у Снежной Королевы, взгляд режиссера, фиксирующий события - и сам застывает, спрашивая себя - а зачем пришел?

Трудная ситуация, конечно. Фильм, снятый как произведение искусства, с акцентом на эстетику, со сложной композицией, с офигенно продуманным кадром, с очень трудно (я так думаю) создаваемым эффектом "безоценочной" съемки, - и вдруг пущен в общий прокат как чуть ли не триллер про  пропавшего ребенка. Конечно, многие обломались. И, конечно, сразу поперла политика - ведь в фильме нравиться нечему, а приз ему таки дали. Это огромное противоречие, больше, чем вы думаете. Потому что "Летят журавли", попадающие каждому в сердце - вот эталон того, что должно нравиться мировому жюри, которое заслуженно награждает наше за наше. Наградившие наше за "не наше", за чуждое, должны были на то иметь, конечно же, другие причины.

Либералы уверены, что фильм приняли на ура за вскрычу язв и художественное обличение страшного упадка нашей страны, ну, примерно, как это произошло с "Учеником" - эталонно плохого фильма, кстати. Кадры, где вещает Киселев или где девушка с Россией на груди идет на тренажере, простенько символизируя бег на месте потерявшейся в зиме державы, сделали для них картину по-любому - эти кадры им хоть в мультик вставь, все равно восторг обеспечен. Теперь всему миру ясно, что происходит в современной России, теперь-то уж все поймут!

Патриоты возненавидели фильм еще до рождения, вопя про очернительство. Гадкая семья - это очернение России, в которой есть прекрасные семьи, а фильм почему-то не про них. Сумасшедшая бабка - это очернение России, в которой есть чудесные, светлые бабушки. Долгая съемка разрушенного здания - мерзкое очернение и дешевая символятина, означающая, что в России все плохо. И вообще - после такого фильма Россию не полюбишь, вот что главное!

Ну что сказать, два сорта идиотов, простите мне мой френч, даже возражать нечего, кроме вечного - "Искусство никому ничего не должно". Искусство явно что-то обличающее или воспевающее - это всегда самый нижний уровень потребления и созидания.

Есть еще группа, не оценивающая фильм по дешевым либерально-патриотичным критериям, а гневающаяся именно на то, что они сами называют бессмысленностью, а я называю отсутствием лиризма. Восклицают - почему так все медленно? Восклицают - почему так много цитат (сами ликуя, что узнали и Брейгеля, и Тарковского)? Почему волонтеры занимают больше половины фильма, опять-таки не вызывая никаких чувств, кроме естественного желания вступить в их ряды, но не ради же этого все снималось? Почему так много секса? И почему этот секс так бессмысленен? У нас ведь как принято - секс должен быть под каким-то соусом. Например, соусом лирики и светлой любви - контр-ажур, светлые тела кусками, глаза, руки, букет на окне. Или соус страсти - разбитые вещи, бешеные крики, дрыгающиеся мускулы. Или соус эротики. Или гнева на что-то плохое, педофилию, например, инцест или спанье с фашистом. Тут можно сильно выпендриться - гадкие ракурсы, подчеркнуто животное начало и т.д.

Звягинцев снимает много (по времени) постельных сцен и снимает гениально безоценочно. Это трудно оценить нашему зрителю, который безоценочный секс воспринимает как немецкое порно. Но и порно имеет свои худзаконы - яркий свет, например. А тут все выглядит так, как если бы вы лично стояли и смотрели, и вам было бы пофиг на то, что происходит. Думаете, просто так снять? Дико сложно.

Спрашивается, а зачем тогда вообще снимать? Ни уму, ни глазу, ни сердцу.  И как тут  снова не пырнуть политодаренных - либералы видят в этом сексе саму великую НЕЛЮБОВЬ во всех смыслах, а патриоты, ну эти, как обычно, очернительство русских людей, которые всегда спят со смыслом, а не вот так вот.

А снято это по одной единственной причине - такая у режиссера была задача. И ставил он ее перед собой сам. Мы можем только догадываться, как он ее для себя формулировал - показать простожизнь, увиденную инопланетяном? Это сделано блестяще. Инопланетянин смотрит - инопланетянин видит. Что-то фиксирует для памяти, что-то кажется совсем непонятным, что-то занимает - как, например, волонтеры. Никаких оценок - лишь холодный интерес.

Это была бы достойная задача, и я бы аплодировала стоя ее реализации - блестящая съемка, блестяще переданный взгляд наблюдателя, не вовлеченного в процесс ни на секунду.

Но в жизни все проще - Звягинцев снял фильм исключительно для того, чтобы получить высокую оценку профессоинального жюри, и более ни для чего. И не надо оскорбляться тому, что фильм не для вас, забудьте уже про самое народное из искусств. Хватит уже вопрошать - что хотел сказать художник? Задолбанная по жизни этим вопросом и квадратом Малевича, который тащится за мной неотвязно, как кармическая гиря, я оправданно нервно реагирую на этот вопрос, когда мне тычут им в Джоконду или Целкова.

Художник всегда хочет сказать одно - что он профессиональный художник и что получше многих других будет. Художник всегда хочет быть оцененным профессионалами (а если это сулит финансовые бонусы - так и втройне). Оценка одного единственного уважаемого творцом профессионала значит для него в мильены раз больше, чем народное негодование или восторг других мильенов. И Звягинцев, сделавший шикарный фильм, ни зацепивший ни одного сердца, кроме совсем уж истеричек, не выносящих простого словосочетания "ребенок потерялся", конечно, очень счастлив, что его оценили.

А то, что я назвала фильм бездарным - ну так да, он не собор Моне и не пушкинское четверостишье, и талантом от него не веет - в моем понимании. Но я стараюсь очень хорошо усвоить, что мое понимание - не венец истины, что вещь, созданная профессионалом для профессионалов имеет иные критерии и судится по иным законам - "по законам, им самим над собою признанным". Им и Каннским фестивалем.

А что касается "Во все тяжкие" - вот это да, и цепляет, и не отпускает, и все как у нас, в России, положено, смотрите его, очень рекомендую.

Jun. 21st, 2017

Комментарий

Об интервью Светланы Алексиевич
Подробнее.

Все верно написано (хотя не стоит это интервью стольких букв), но есть одно важное возражение - кто сказал, что это "два представителя интеллигенции"? Ну, кроме автора статьи? Принадлежность к интеллигенции - не орден на лацкан и не плюсик в карму, так что нечего обижаться, если тебе вдруг откажут в членстве, так что, надеюсь, никто не оскорбится, если я скажу, что по умолчанию современные журналисты (про прошлое несколько другой разговор) к интеллигенции никак не относятся, как по умолчанию не относятся к ней актеры. Про умолчание - это я для тех, кто сразу вспомнит Беллу Куркову или там Познера или Филатова с Чуриковой. По профессии - нет, не интеллигенция. Учителя - да, а журналисты - нет.
Так что спор просто двух журналистов, дико и страшно политически заточенных, поэтому изумляться тут нечему.

Чисто для розжига

Все знают эти запахи, делающие нашу жизнь, наши воспоминания - запах свежескошенной травы, цветущих сиреней-жасминов, опавших листьев, запахи сеновала, новой мебели, южного моря, ночного костра и антоновских яблок, воспетых известно кем. Запах - самый сильный вспоминатор, и добавлять в этот общечеловеческий список что-то новое - дело революционное.

Но вместе с другими революционными изменениями, произошедшими с человечеством при моей жизни, такими как изменение климата, легализация мата и обнуление любой информации, я рискну провозгласить появление нового члена в сентиментальной обонятельной линейке - запаха жидкости для розжига.

Он вошел в нашу жизнь незаметно, как тать в ночи, прошел все стадии от ненависти и отторжения до терпеливого принятия (так всегда бывает с татями) и, наконец, слился в полной гармонии с запахами шашлыка, прелых листьев, ветра с моря и цветущих роз. И хотя я по-прежнему смотрю через губу на идущих в деле розжига по легкому пути, а не как я - через стеклышко и трение, - но от реальности не убежать, и когда поверх талого весеннего снега до меня опять и снова доносится этот запах, я радостно понимаю - у кого-то есть мясо, традиции и грядущие воспоминания, которым он когда-нибудь будет предаваться на больничной койке и|или в Интернете, отстукивая в мировую пустоту вопрос - "А кто-нить помнит запах жидкости для розжига?" и не получая ответа.

Jun. 4th, 2017

Большая белая сумка в трех частях с прологом

ПРОЛОГ

Я, как тоже человек, что-то не люблю в других людях, а как женщина - отдельно не люблю в мужчинах, а отдельно - в женщинах. В женщинах не люблю меньше, но жутче. И на первом месте в списке женских тошнятин у меня красиво, в пене розово-голубых кружев, располагаются близняшки среднего пола: женское манерничанье, женское жеманство и женское кокетливое командование своими же сестрами, то бишь, женщинами, то бишь, мною. Перед мужчинами - полный вперед! Валянье в обмороках овеяно классикой!  поднять что-нибудь тяжелее букета - да Боже упаси! Визг от внезапной тени, вереск от мчащейся мыши, вопль от грома небесного - на здоровье! Веками демонстрируемая дамами слабость продиктована природой и вполне прекрасна - с мужчинами, не со мной. Но даже у женственных близняшек кое-кто - мой особый фаворит. Это Милое Командование. Разумеется, вы таких встречали - "девочки, а сейчас все режут капусту!", " если я не полежу пять минут, я - труп, так что вы, девочки, пока без меня" ну и так далее. Но когда террор слабейшего, и так не всегда приятный, ведется среди таких же слабейших - я воистину зверею, простите мой французский, господа.

Часть 1. ТУДА

Прошлое лето тоже было холодным как сволочь. Но разок прогноз таки прогнулся в мою степь и впереди замаячило три жарких дня.

О, как я мечтала о них! В эти три дня я должна была успеть совершить полный летний набор - окрошка, мохитка, купалка, загоралка. Я даже надеялась на хорошую вспотелку! на настоящую вспотелку от жары! В три дня можно втиснуть многое. Но накануне трех дней мне позвонила женщина в белом.

Да-да, конечно, я ее звала на дачу. Все-таки двадцать лет беспрерывного чего-то там, ну, пусть это будет дружбой с оговорками. Но я её звала когда-то там, а она решила приехать сейчас! И с ночевкой. И в жару. Но что делать человеку слова типа меня, когда его застали врасплох и красиво соврать уже не получается? И я сказала - конечно! конечно приезжай!

А еще я сказала - ничего с собой не бери. У меня все есть. У меня есть вода, еда, телефон и печеньки. У меня не истлевающее поселение Туруханского края, сказала я, и вообще - ты же здесь уже была!

А почему я все это сказала? А потому что женщина в белом все свое носит с собой, и я это знала. Она возит в Грецию сыр и масло, во Францию чай и галеты - и все это не от бедности, все это от чертовых своих тараканов. Ей так нравится. И еще ей нравится, чтобы другие очень восхищались этой милой запасливостью. И я послушно восхищалась этой Коробочкой в белом все двадцать лет - ведь это так мииииииило! - и в этот раз тоже бы не возражала - в дом не из дома - но был  один нюанс.

Ехать нам предстояло вместе, утром первого жаркого дня, на электричке. От комаровской станции до нашего домика - два километра. Эти два километра для меня - удлиненные врата Рая. Два километра я наслаждаюсь каждым шагом, каждым вздохом, каждым кустом и каждым ежиком, которых много. Комаровское счастье начинается для меня прямо на платформе - вышла из вагона и иду, и дышу, и я дома. И я не собиралась омрачать этот путь ни сумочкой, ни рюкзачком, ни прочими белыми запчастями моей гостьи, и поэтому, объясняя, как здорово я подготовилась к визиту,  была изумительно убедительна.

И я действительно подготовилась - зная все ее вкусы в деталях, это было нетрудно.

Утро первого жаркого дня было жарким! Вот это сюрпризище! С легким сердцем я мчалась на Финляндский вокзал, на встречу к своей белой леди.

Она ждала меня в центре вокзала, вся в белом. И у ног ее стояла большая белая сумка. Огромная белая сумка, величиной с половину меня, стояла у ног ея. Я тоже встала, как вкопанная. И, не поверите, -  чуть не заплакала. Но злоба, как всегда, победила. Я набрала в хрупкую грудь воздуха, чтобы ЗАОРАТЬ, но женщина в белом меня опередила. "Танюша! - закричала она колоратурно-сопранным, поставленным в театральном, голосом, - Это для меня вообще не сумка! Тут все только самое-самое необходимое!  Я помню твою просьбу! Скорее пошли в вагон!" - и подняла сумку с пола. И закачалась на тонких белых каблуках. И сказала дрогнувшим и очень-очень трогательным голосом - "Ничего, Танюша, я донесу!". И качаясь, как пони под Портосом, с перекошенным прекрасным лицом направилась к электричке.

Да, я не матерюсь. Поэтому я сказала тихим голосом чеховской терпилы - "Давай, я помогу", взяла сумку за вторую ручку и, сгибаясь на сторону, поволокла эти триста тонн вместе с женщиной в белом - ну а что было делать? Разумеется, варианты - плюнуть и уехать без нее, потребовать сдать сумку в какую-нибудь ячейку - приходили в мою, вмиг вспотевшую (ура, уже потелки начались!) башку, но двадцать лет того, что сейчас я называю дружбой с оговорками, не позволили бросить эту белую лошадь на переправе.

Из тамбура, шипя, звеня и подпрыгивая, я позвонила мужу, вкратце, но ёмко описав ситуацию. Муж должен был со мной поменяться - то есть, уехать в город на те два дня, что я буду наслаждаться жарой и подругой с оговорками. Теперь в наш план дополнительно вошли сумка и два велосипеда, которые муж пригнал на вокзал - для нас с женщиной в белом. Пригнал - и уехал, счастливый и свободный. Черт. Даже сейчас ему завидую.

Я сто раз уточнила, умеет ли моя леди ездить на велосипеде. Да, сказали мне сто раз. Да, умеет. Нет, она не умела. Не умела! То есть, она кое-как ехала, все время сходя с дистанции, еле удерживая равновесие, вращая рулем во все стороны, дико крича при приближении прохожего или ежика, ехала как клоун на арене, все время норовя грохнуться. Я, правда, ехала еще хуже. Весь мой сорокалетний опыт ездуна потребовался, чтобы не брякнуться оземь вместе с большой белой сумкой, которая, наискосок торча передо мною, закрывала обзор и своей неимоверной тяжестью влекла меня во все канавы и во все выбоины. Любой велосипедист скажет, что выход тут один - скорость. Но и этого я не могла - сзади меня выписывал кругаля и вопил как резаный мой скорбный белый товарищ. Я тоже вопила, предупреждая всех встречных и поперечных о нашем приближении. И тем не менее, под ор ОР, под визг и писк, мы, как уцелевшие в битве с бобром всадники Апокалипсиса, добрались до дома.

Часть 2. ТАМ

А я не буду писать про то, как мы провели эти два дня. И про то, что женщина в белом осталась на третий, тоже не буду. Не буду писать, как она все-таки упала в канаву с черникой, упала во всем своем белом. Как она стирала свой белые штаны у моей сестры, прыгая по сестринской кухне в белых трусах до подмышек и тряся своей - не могу не процитировать разъяренную сестру! - "своей жухлой задницей". Как взяла у сестры белые штаны сестры ("С возвратом! с возвратом!".  Как рассказывала всем встречным и поперечным, что упала потому, что не спала всю ночь, а не спала всю ночь, потому что у Танюши белье было сырое! Не могу тут не поставить восклицательный знак! У Танюши белье было сырое, понимаете? Чертова эта Танюша эдакая! Я не буду рассказывать, что вечером, когда я собралась работать, она выключила свет перед моим носом и задумчиво произнесла - Танюша, давай повечеряем, посмотрим на звезды!! Как она всюду таскала за собой свое вязанье, называя это с великим пафосом "моя работа"  - называя это нам с сестрой, у которых, действительно была работа, а не вечеряние в темноте! Не буду писать, про вечные "Танюша, ты должна, просто обязана сейчас со мной позагорать", "Я чувствую, что должна прочитать тебе это стихотворение Асадова, сядь и слушай!", "А сейчас мы будем пить кефир, даже не возражай!".
Я не буду писать про два дня, проведенные под пятой тирании этой слабой женщины и про мою, еще более слабую, борьбу за собственную свободу, которая для меня является настоящим синонимом дачи.

Скажу только, что в сумке, кроме вязания, оказалось две толстых книги - "под разные настроения, Танюша, иногда хочется просто красивой литературы, а иногда нужно встряхнуть свое сердце, чтобы не дать ему зачерстветь!". Еще там были:
Нарезанный кубиками сыр, много;
Колбаска кружочками двух видов;
Конфеты, привезенные с чьих-то поминок;
Кефир;
Простокваша (я не шучу);
Йогурты - 5 штук (нет, не шучу);
Зерновой хлеб, три сладких булочки, вареная картошка, четыре яйца, мешочек зелени, две бутылки аква-минерале, банка кофе, пачка чая, огурцы свежие, соленые, упаковка печенья Мария и пачка сливочного масла.
Ну и всякие мелочи, типа одежды и обуви.

Еда частями исправно доставалась и добавлялась к нашим завтракам-обедам-ужинам (я от непреходящей досады не могла заставить себя даже сыр попробовать), а что не доедалось - отправлялось обратно в большую белую сумку. Но я была строга и однозначна - к обратной дороге сумка должна стать полностью и окончательно несъедобной, обратно никаких велосипедов не планировалсоь, а жара все-таки получилась. Красивая и сотрясающая сердце литература должна была остаться в сумке наедине с вязанием. И никаких гвоздей, потому что я не ишак, а отдыхающая в Комарово выходка из народа.

Часть 3. ОТТУДА

Два дня жары, сожранные женщиной в белом с ее трусами, постоянным трындежом и "работой", пошли псу под хвост. Но оставался еще последний, третий день, на который был запланирован поход на залив с мохито в "Причале" и, наконец, торжественное отбывание женщины в белом обратно в Питер.

Небольшое отступление про комаровскую географию.
От меня до станции - два километра. От станции до залива - еще полтора. В эти полтора включена знаменитая комаровская горка, с которой так весело мчаться на велосипеде (без сумки, конечно) и в которую так непросто забираться обратно, с велосипедом или без оного. Нам предстояло пройти три с половиной километра туда - мохито - счастье человеческого общения - и обратно в горку, к станции, еще полтора, по жаре, что абсолютно нормально, если без сумки, если не торопясь.

По времени мы были ограничены - вернуться на станцию планировалаось к определенному поезду, на котором жещина в белом должна была уехать. Параллельно я собиралась встретить прибывающего мужа, застрявшего в городе на лишний день из-за яростного нежелания пересекаться с моей леди. Все было рассчитано по минутам и по километрам. И я торопилась выйти из дома, очень торопилась, на все про все оставалось три часа.
Под крики "Я уже почти!", доносящиеся из комнаты женщины в белом, я старалась держать себе я в руках, яростно хватая на крыльце лучи жарящего солнца, слезы прощания с летом катились по моему лицу (ну почти).
Последним усилием я решила быть все-таки хоть немного гостеприимной и не торопить свою леди выметаться из дома, ибо совесть меня чутка тревожила - в эти два дня образцом дружелюбия меня можно было бы назвать только с хорошей издёвкой. Честно говоря, любой, кто увидел бы меня в таком скрыто-явном раздражении, постарался бы очистить горизонт во имя светлого будущего. Но не женшина в белом, озабоченная исполнением собственной партии, а не наблюдением за другими всякими там состояниями души хозяев дома. Она, как вы помните, осталась у меня  даже на лишний день, а я, криво улыбнувшись, сказала на это - "Да конечно!", и я знаю грубых-пьяных-злобных мужиков, которые после такой моей улыбки вздохнули и сказали бы - "Эх, а пожалуй, я все-таки поеду, уж извиняйте, хозяева, дела у меня!". Но то грубые-пьяные мужики, а то тонкодушная женщина, ей мои улыбки пофиг.

Но я ее не торопила. А когда пришло время крошки Че, вошла в ее комнату, где конь не валялся, зато преспокойненько валялась женщина в белом в окружении кисломолочных продуктов и "хорошей литературы". В ответ на мое онемение она сообщила, что "Татьяна, прости!! Но тут так хорошо! Я зачиталась под шум сосен! я всегда буду тебе благодарна за это чудесное состояние души!"

"Идем уже!!!" - взревела я и дала ей минуту на сборы, иначе, мол, на залив вобще не пойдем, а только чемодан-вокзал-шалман и ниакого прибрежного гламура. И стала метаться по веранде. Я из тех, кто никогда не опаздывает, но я терпима к тому, что не все как я. Но не настолько терпима, о нет. А надо быть терпимее. Потому что Вселенная решила наказать меня за мои метания, после пяти минут которых дверь на веранду открылась,. Я обернулась.
Передо мной стояла голая, только в белых трусах женщина в белом, держа наперевес мою гитару. Да. Она была голая и с гитарой. Нет, мне не приснилось.
Женщина в белых трусах сказала, глядя на меня романтичной цыганкой - "Татьяна, мне ночью приснилась одна чудная мелодия... я просто не могла уехать, не наиграв ее тебе!"
И, в натуре и в трусах, села предо мной, ошеломленной, и стала наигрывать. Я прислонившись к косяку, скрестила руки на груди. Я решила вынести все. Я даже выразила восторг - и опять же, скольких я знаю, кто испугался бы такого моего выражения восторга! Но не дама, нет, не она.

Через какое-то время мы все-таки выкатились. Белая сумка была с нами. Я на нее даже не косилась, очень старательно не косилась - просто большая белая сумка, полупустая, конечно же, я не должна о ней думать, у меня уходящая жара и мохито на заливе. Женщина в белом в белых сабо на белых шпильках кряхтела рядом. Я не слышала, не желала слышать ее кряхтения! И ну да, она это поняла, что я не желаю. А ведь должна! И тогда она позвонила своему мужу, позвонила голосом человека, перепахавшему Помпеи ручным плугом. "Да, Игорек, - сказала она еле слышно (но мне! мне! слышно!!!) - Да, Игорек...хорошо... все хорошо.... иду по дороге.... несу ТЯЖЕЛЕННУЮ СУМКУ!... все хорошо, Игореша, все хорошо..." И вздохнув три раза, повесила трубку.

Я выдержала и это. Но представив наш путь до станции, потом под горку, а потом и в горку, стала стараться думать конструктивно. И предложила женщине в белом оставить большую белую сумку в перевалочном пункте - у продавщиц привокзального шалмана, очень ко мне расположенных. Выход? Выход!! Потому что, сказала я, с этой сумкой мы (это было очень двусмысленное "мы") на залив не пойдем. И точка.

Легкий бриз уже начинал нас овевать, когда мы доковыляли до шалмана. Продавщицы согласились, с интересом глядя на мою спутницу, такого целиком белого в наших краях не так много. Моя леди заметалась как подстреленная. Разверзив сумку, на глазах у изумленной меня, бормоча "без этого я не могу", она достала оттуда:
Простоквашу
Йогурт
Две сладких булочки
Бутылку воды.

И подхватив все это в охапку поцокала в сторону залива, прихлебывая из бутылочек и подставляя лицо легкому бризу. Я, добитая йогуртом, поплелась за ней. Сумка осталась под присмотром верных шалманщиц.

Спустившись с горки, я радостно вздохнула - впереди был залив, "Причал", солнце, и, в конце концов, ну какая разница, волочем мы с собой простоквашу или нет. Мы прибавили шагу, до берега оставлось сто метров. И тут женщина в белом резко остановилась. "Танюша, - сказала она, глядя на меня глазами больной коровы, - Танюша! у меня сердце неспокойно. У меня душа болит за сумку. Может, вернемся?"

Можно ли размбомбить разбомбленный город? Оказывается, еще как. Я не верила свои ушам. Медлено цедя слова, сузив глаза и сунув от греха руки в карманы, я спросила - "Ты хочешь, чтобы мы вернулись? За сумкой?"

И она ответила - "Ты, наверное, быстрее сходишь, ты же в кроссовках! а я тем временем закажу нам мохито! Хорошо?"

Нет это было совсем нехорошо. Просто совсем. Я взбеленилась и наговорила много разных справедливых слов. Она внимательно выслушала меня и спросила "Значит, не сходишь?"

Не могу тут  не поставить ржущие смайлики)))

Я сказала "Нет". И тогда она вспомнила про моего мужа! Ура! все проблемы решены! Он же вот-вот приедет! И сразу после электрички схватит ее сумку, притащит ее под горку к нам на залив, потом в горку к станции - и как же это я сама не догадалась, для чего существуют мужья!

Когда я отвергла и этот сладкий вариант, женщина в белом совсем заскучала. Но мохито мы все-таки выпили, пулей залезли в обратно в горку, нашли большую белую сумку в полной сохранности, причем эту сохранность она проверила прямо в шалмане, вывалив на стол и пересчитав все содержимое и навеки опозорив меня перед шалманщицами.

При этой инвентаризации я смогла убедиться, что и сыр, и масло, и зерновой хлеб, не говоря уж о "Марии" и конфетах, в полном объеме отправляются обратно в Питер. Все в белом.

И это был полный

КОНЕЦ

Previous 10